Заказ билетов
+7 495 925-50-50

Cобытия

17 января 2013 года исполнилось 150 лет К.С. Станиславскому. Константин Сергеевич не имеет непосредственного отношения к нашему театру, но мировое искусство без творческго гения Станиславского представить невозожно. Потому и мы не смогли обойти вниманием этот юбилей.

Станиславский и оперетта

«У меня - une profession manque. Мне бы надо быть опереточным актером» – эти слова Станиславского приводит Николай Эфрос в своей книге о великом режиссере. Остается только гадать – какова  здесь доля шутки. Представьте: вся мощь таланта Станиславского выплеснулась бы в легкий жанр. Скорее всего, он перестал бы существовать в том виде, в каком мы его знаем. Оперетта переродилась бы в какую-нибудь другую оперетту – оперетту Станиславского. Этого не случилось, зато  «оперетка», как любил называть ее Константин Сергеевич, может похвастаться тем, что «реформировала» великого режиссера.

Ведь Станиславский «был высок, неуклюж, неграциозен и косноязычен на многих буквах» Так он пишет о себе в «Моей жизни в искусстве». «...Я отличался исключительной неловкостью: когда я входил в маленькую комнату, спешили убирать статуэтки, вазы, которые я задевал и разбивал. Однажды на большом балу я уронил пальму в кадке. Другой раз, ухаживая за барышней и танцуя с ней, я споткнулся, схватился за рояль, у которого была подломана ножка, и вместе с роялем упал на пол.  Все эти комические случаи прославили мою неловкость. Я не смел даже заикаться о том, что хочу стать актером, так как это вызывало только насмешки и остроты товарищей». Но не стоит верить Станиславскому на слово. Константин Сергеевич был блестящий, остроумный рассказчик и часто любил расцвечивать свои истории о реальных событиях самыми яркими красками, особенно, если речь шла о нем самом. Кроме того, он превосходно чувствовал, в каком жанре следует вести тот или иной рассказ. Вышеописанным образом мог бы вести себя Тони в «Принцессе цирка» или какой-нибудь еще опереточный комик-простак.  Трудно поверить в то, что хорошо воспитанный молодой человек, великолепный наездник, гимнаст, неплохой танцор Станиславский, тогда еще Костя Алексеев, в юности был таким уж «чудовищем».

К 1885 году в творческом багаже Станиславского  были роли в переводных французских водевилях: Мегрио в «Тайне женщины», Калифуршона в «Слабой струне», Лаверже в «Любовном зелье». Перевод и переделка оперетты «Жавотта» с музыкой Э. Жонаса, написанная вместе с другом, Ф. А. Кашкадамовым оперетта «Всяк сверчок, знай свой шесток», роль Флоридора-Селестена в оперетте «M-lle Нитуш» и пастуха Пипо в первом акте «Маскотты». И все же. Прекрасное жаркое лето 1885 года, подмосковное имение Алексеевых – Любимовка, деревенская природа и удобства семейной жизни - все было принесено в жертву занятиям в опустевшем городском доме. Там, после дневных трудов, стоя в большой передней перед огромным зеркалом с семи часов вечера и до трех-четырех часов ночи, Станиславский беспрерывно работал над своей пластикой.

Что же заставило молодого артиста Станиславского долгие часы простаивать перед зеркалом в мраморной передней, шлифуя свое мастерство? Жюдик! Анна Жюдик  - кумир Москвы, Петербурга, Парижа и всей Франции. Во время ее гастролей в 1883 году Станиславский кажется не пропустил ни одного спектакля с ее участием. Оперетту Эрве «Маленькая баронесса» смотрел два раза. Не то, что бы у него не было кумиров в России. Нравились опереточные постановки в «Эрмитаже» у Лентовского, восхищался А. Д. Давыдовым, но... «Жюдик! Это феноменально!» В исполнении Жюдик Станиславского, конечно, восхищали вовсе не двусмысленные остроты, а мастерство. Ювелирная обработка жеста, безупречность интонации, точность каждой фразы, пластичность, феноменальное артистическое обаяние.

«Голос, дикция, жест, движения, легкий ритм, бодрый темп, искреннее веселье -  необходимы в легком жанре. Мало того, - нужно изящество и шик, которые дают произведению пикантность вроде того газа, без которого шампанское становится кислой водицей. Все эти большие артистические требования  оперетки мы понимали тогда и с меньшим мириться не могли, так как уже изощрившийся вкус требовал для искусства именно такой утонченности». Большой успех выпал на долю постановки Алексеевского кружка – оперетты Салливана «Микадо или Город Титипу». Станиславский с удовольствием вспоминает о ней в «Моей жизни в искусстве». «На всю зиму наш дом превратился в уголок Японии. Целая японская семья акробатов, работавших в местном цирке, дневала и ночевала у нас. ...Японцы научили нас всем их обычаям... Женщины ходили по целым дням со связанными в коленях ногами; веер стал необходимым, привычным для рук предметом. ...Позы с веером намечались в связи с задуманной общей группой или, вернее, целым калейдоскопом непрерывно менявшихся и переливавшихся групп... Когда в больших ансамблевыхых сценах приводился в движение весь этот калейдоскоп, и по воздуху летели по всей сцене огромные, средние, малые, красные, зеленые, желтые веера – захватывало дух от этой эффектной театральности». Все, кто мог попасть  к Алексеевым, стремились посмотреть гремевшую по всей Москве домашнюю постановку оперетты «Микадо» Салливана. Но самим молодым людям оперетка «приелась, и решено было ставить драматический спектакль».

Конечно, своим исполнением Станиславский не всегда был доволен. Однако, роль Лаверже в переводном водевиле «Любовное зелье» его вполне удовлетворяла. После премьеры в своем дневнике Станиславский записал: «Зато Лаверже удался вполне, он был сделан легко, красиво, весело». Эти слова близки тому завету, который под конец жизни великий режиссер хотел бы оставить театру: «Выше, легче, проще, веселее». Зинаида Соколова, сестра Станиславского, вспоминала: «Эта роль осталась его любимой на всю жизнь, до старости, он сам признавался в этом».

Ставя в 20-х годах со студийцами водевиль «Лев Гурыч Синичкин» и желая показать, как следует петь куплеты, он продемонстрировал свое мастерство. «...С непостижимой легкостью и быстротой превращаясь на наших глазах в цырюльника Лаверже ... он пропел:

Постричь, побрить, поговорить,

Стихи красоткам сочинить:

Меня искусней не открыть!

Дважды он повторил этот куплет к полному изумлению всех присутствующих. При этом он делал уморительные «глазки» нашим хористкам-«пулярдкам», становился на цыпочки и грациозно жестикулировал с воображаемыми парикмахерскими щипцами».

Станиславский считал, что оперетку должны играть непременно большие, замечательные артисты, иначе ничего не получится. Жанр оперетки по плечу только настоящему актеру – мастеру своего дела. В разговоре об оперетте с Валентином Катаевым Станиславский для гипотетической постановки даже распределил амплуа среди мхатовских звезд. «Вы знаете, кто мог бы великолепно играть оперетку? ...Качалов, например. Вы представляете себе, какой бы это был замечательный опереточный простак? А Книппер! Сногсшибательная гранд-дама. А Леонидов? С его данными, какой бы он был злодей! А Москвин? Милостью Божьей буфф. Лучшего состава не сыщешь... Станиславский задумался. – Гм... Гм... Не получится. Они не умеют петь». В этих словах Станиславского словно отразился другой мир, в котором К.С. был бы не доктором Астровым и не доктором Штокманом, а цирюльником Лаверже. Ведь уменьшительно-ласкательное имя «оперетка» никогда не звучало в его устах пренебрежительно. Так, иногда, немолодые, знаменитые и почитаемые всеми люди продолжают называть друг друга именами  своего детства и юности. А нам остались лишь архивные фотографии и искреннее признание всемирного театрального гения – Станиславского: «Вы любите оперетку?... Это очень хорошо. Я сам обожаю хорошую оперетку!»

О. Андрейкина.